Тамаз Пипия: «Этот человек сейчас в Польше. Из-за его доноса четверо политзаключенных сразу уехали в ШИЗО на долгие сроки»

Тамаз выглядит спокойным, но признается, что адаптация к новой реальности за границей проходит непросто. Он говорит о глубокой привязанности к дому и той тишине, которая теперь окружает его вместо тюремного шума.

— Чувство одиночества возникает в любом случае, когда ты находишься за границей, — говорит Тамаз. — Я хочу походить по своим знакомым улицам, увидеть родные места, которых мне сейчас так не хватает. Я знаю, что это чувство тоски будет только усиливаться со временем. Мы должны что-то делать, чтобы изменить ситуацию и иметь возможность вернуться домой.

История заключения Тамаза началась в сентябре 2020 года, когда он, будучи фанатом футбольного клуба «МТЗ-РИПО», был задержан в Гродно. Его обвинили в организации массовых беспорядков после тайной инаугурации Александра Лукашенко.

Вместе с ним под каток репрессий попал и его брат Тимур, также признанный политзаключенным (вышел на свободу). Тамаз прошел через суды и приговоры, которые в итоге составили более шести лет лишения свободы.

Спецслужбы, пропаганда и Воскресенский

Первые этапы заключения Тамаз провел в СИЗО, где столкнулся с пристальным вниманием спецслужб. Он вспоминает, как его переводили из Минска в Жодино и обратно, создавая атмосферу постоянного напряжения. В Жодино к нему ежедневно приезжали сотрудники ГУБОПиК и КГБ, которые, казалось, соперничали друг с другом за результаты.

— Забавно, что они интересовались, что нужно другому ведомству, — улыбается Тамаз. — В итоге меня вернули на Володарку, потому что Жодино было слишком затратным для их логистики. Там я провел в общей сложности около 13 месяцев до самого этапа в колонию. Это время было наполнено неопределенностью и постоянными допросами.

В начале 2021 года у многих заключенных еще оставалась слабая надежда на политический компромисс или амнистию. Тамаз внимательно следил за новостями и видел, как экономические санкции начинают давить на режим.

— В глубине души я надеялся на просвет, думал, что Лукашенко пойдет на компромисс из-за санкций, — вспоминает Тамаз. — Но после самолета с Протасевичем стало понятно, что будет только хуже. В тот момент я окончательно осознал, что сидеть придется весь срок. Параллельно начали приходить письма от Воскресенского с предложениями о помиловании.

Пропаганда тогда активно использовала имена политзаключенных, заявляя об их готовности сотрудничать с властью. Тамаз вспоминает:

— По радио я услышал свою фамилию и сообщение, будто я согласился на условия Воскресенского. Мы видели эти репортажи по БТ, где публиковали ложь, якобы мы массово пишем письма о помиловании. Подавляющее большинство из нас никаких ответов на эти призывы не давало.

Внутренние фронты колонии

Перевод в исправительную колонию №1 в Новополоцке стал началом нового, более жесткого этапа. Там Тамаз столкнулся с начальником Пальчиком. Режим содержания был строгим, и любые нарушения правил вели к взысканиям и ШИЗО.

— Сначала давление было очень жестким, начальник казался беспринципным почитателем режима, — вспоминает Тамаз. — Но позже с ним можно было пойти на компромисс, он даже переносил мне свидания из-за болезни матери (мама Тамаза умерла от онкологии во время его заключения — прим. ред).

Если ты переступал какие-то ограничения, тебя наказывали изолятором, и это была норма жизни. Но мы все равно старались обходить эти законы — например, продолжали помогать другим заключенным.

По воспоминаниям Тамаза, одной из самых опасных категорий людей в колонии оказались так называемые «активисты». Это заключенные, которые открыто сотрудничали с администрацией, фиксируя каждый шаг своих сокамерников.

— Они вели записки, фиксировали, с кем ты поговорил и что сказал, буквально каждый твой шаг, — говорит Тамаз. — Милиция на что-то реагировала, на что-то нет, но эта плеяда граждан была в каждом отряде. Мы знали их всех в лицо, скрыть факт такого сотрудничества внутри системы было невозможно.

К 2024 году уровень насилия в колонии со стороны администрации и активистов значительно вырос. Политзаключенные начали отвечать на давление, когда те заходили слишком далеко.

— Милиция иногда даже просила не трогать определенных людей, что вызывало еще большую агрессию в их адрес, — вспоминает Тамаз. — В конце концов это привело к небольшому бунту из-за того, что администрация сама пренебрегала правилами, которые нам навязала.

Администрация колонии использовала статус «низкого социального статуса» как инструмент давления на политических. Тамаз вспоминает случаи, когда заключенных пытались перевести в эту категорию через угрозы и манипуляции со стороны других осужденных.

Сами сотрудники официально на такое не шли, опасаясь огласки, но активно использовали «инструментарий» из числа подконтрольных зеков. Это был способ морального уничтожения человека, заставляющий его подписывать любые бумаги.

Несмотря на общее ужесточение, Тамаз отмечает, что к некоторым политзаключенным администрация относилась с опаской. К нему лично физическая сила не применялась, хотя моральное давление было постоянным. Власть боялась излишнего резонанса в случаях с медийными личностями или теми, кто вел себя подчеркнуто достойно.

— Могли избить кого-то из низкого социума за безобразное поведение, но политических старались не трогать руками, — говорит Тамаз. — Большинство из нас выходили не как злостные нарушители, нам даже разрешали отовариваться в магазине. Это было странное сочетание жестких правил и избирательной осторожности со стороны администрации.

Моральное давление оказывали через задержку писем и ограничение связей с родными. Приезжает человек на свидание, а ему просто отказывают в буквальном смысле перед дверью. Нам запрещали посещать спортивный городок или учить иностранные языки, хотя другим это было можно. Даже журналы про моду мне нельзя было выписывать, а обычному заключенному — разрешалось.

«Примерное» поведение в колонии

Отношение к работе в колонии стало еще одной линией фронта для политических заключенных. Тамаз принципиально отказался работать на режим, считая это ненормальным явлением в условиях несправедливого заключения. Он находил способы уклоняться от трудовой повинности, не вступая в открытые конфликты, но и не проявляя «самоотдачи».

По словам Тамаза, проблема «перевыполнения нормы» была острой. В результате администрация повышала нормы для всего отряда, что злило остальных заключенных и создавало конфликты. Тамаз с горечью отмечает, что такое поведение бросало тень на все протестное движение внутри тюрьмы:

— Были ребята, которые делали в четыре раза больше нормы, потому что до ужаса боялись ШИЗО. Из-за них администрация поднимала планку для всех, и это вредило не только политическим, но и обычным осужденным.

Получалось, что один человек делает сверхплан, а я делаю половину, и ко мне возникают вопросы. Это создавало ненужную борьбу между теми, кто просто выполнял требования, и теми, кто пытался маневрировать.

Случаи прямого предательства также имели место: некоторые заключенные писали доносы, не скрывая этого. Тамаз вспоминает «беспрецедентный случай», когда один из политзаключенных отправил четверых людей в ШИЗО.

— Этот человек сейчас в Польше, — говорит политзаключенный. — А тогда он написал начальнику Пальчику записку о том, что мы подаем дурной пример остальным. Из-за его доноса четверо политзаключенных сразу уехали в ШИЗО на долгие сроки. Он считал, что делает правильную вещь, а я уверен, что мы должны были показывать пример стойкости.

Такие люди вредили нам, лишая нас свиданий и связи с родными своими бумагами. Но мы хотели, чтобы внутри системы видели: многие из нас имеют четкую позицию, а не просто случайные прохожие.

Информационный вакуум в колонии пытались заполнить книгами, и библиотека была на удивление богатой. Тамаз читал философию, историю и художественную литературу, находя в этом способ сохранить рассудок.

Особенно важным было наличие книг на беларуском языке и произведений национальных классиков. Это помогало чувствовать связь с родиной, которой пытались лишить за решеткой. Тамаз грустно замечает, что время с книгами было единственной пользой, которую он смог извлечь из своего заключения.

Голоса извне и сестра-герой

Тамаз вспоминает, что режим всеми силами пытался внушить заключенным, что о них забыли, что они «отбросы». Но каждая открытка или пара слов поддержки от посторонних людей давали колоссальный прилив душевных сил.

— Письма — это самое важное для заключенного, они разрушают иллюзию того, что всем на тебя наплевать, — говорит он. — Задача режима состоит в том, чтобы создать внутри нас ощущение, будто мы одни и никому не нужны. Когда ты видишь письмо, ты получаешь огромный заряд сил, вспоминаешь друзей и понимаешь, что борьба продолжается. В Жодино письма от незнакомых людей приходили часто, и это было очень важно для поддержания духа.

Особую роль в судьбе Тамаза сыграла его сестра Луиза, которая стала его главным защитником на свободе. Когда начались преследования, ей было всего 18 лет, но она проявила невероятную смелость, не побоявшись говорить публично. Она давала интервью, писала обращения и боролась за брата, несмотря на постоянные предупреждения от спецслужб. Для Тамаза она стала настоящим героем, чей вклад в его освобождение невозможно переоценить.

— Я бы не выдержал там без ее поддержки, — улыбается он. — Луизе пришлось очень быстро повзрослеть за этот год, набраться жизненного опыта в таких тяжелых условиях. Она не боялась говорить, даже когда в Беларуси ей прямо угрожали и предупреждали, чтобы она замолчала. Как только ее предупреждали, она начинала говорить еще громче, защищая меня всеми силами.

Меня могли позвать и просто поставить перед фактом: «Вот твоя сестра опять дала интервью». Они использовали это как фактор давления, показывая, что знают о каждом ее шаге. Но при этом мне ни разу ничего не сделали за ее слова, хотя обстановка была крайне напряженной. Среди силовиков тоже были разные люди, и некоторые из них понимали, за что она борется.

Тамаз подчеркивает, что помощь родственникам политзаключенных должна быть организованной и осторожной. Он предостерегает от использования небезопасных каналов связи, которые могут привести к новым арестам.

Материальная поддержка крайне важна, так как без нее выживание в колонии становится в десятки раз сложнее. Но делать это нужно с умом, используя международные механизмы, чтобы не подставлять тех, кто остается внутри страны.

— Многие заключенные банально не имеют средств на выживание в тех реалиях, у некоторых даже нет близких, готовых помочь, — говорит Тамаз. — Если ты не обеспечен материально в колонии, всё усложняется в десятикратном размере. Человек, который хочет помочь, должен делать это без лишнего пафоса и публичности, чтобы не навредить.

Даже в условиях строгого режима Тамаз не скрывал своей поддержки Украины после начала полномасштабной войны. Несмотря на негласный запрет, он открыто высказывал свое недовольство военными действиями

— В 2023 году я узнал, что в дом моей подруги в Украине попала ракета, и я не мог об этом молчать, — вспоминает Тамаз. — Меня вызывали пару раз, но я мог аргументированно объяснить свою позицию и недовольство происходящим. Я объективно высказывал протест против войны в близкой мне стране, где я сам провел немало времени. В Мозыре верхушка администрации была более-менее адекватной и смотрела на это сквозь пальцы.

Другая Беларусь и путь вперед

Выйдя на свободу в мае 2026 года, Тамаз провел в Беларуси всего три дня перед тем, как покинуть страну. Этих нескольких дней хватило, чтобы почувствовать, насколько сильно изменилось общество за время его отсутствия.

— Разница между той Беларусью, где я садился, и нынешней, бросилась в глаза сразу — уровень пропаганды зашкаливает, — говорит Тамаз. — Везде висят красно-зеленые флаги, их стало неестественно много, буквально на каждом шагу. Появилось огромное количество камер, которых раньше не было, город стал прозрачным для спецслужб. Настроение в обществе кажется откатившимся в период 2012 или 2015 года, когда эхо прошлых протестов уже затихло.

Уровень запуганности населения поразил бывшего политзаключенного больше всего. Это состояние паранойи контрастировало с тем, что Тамаз чувствовал даже в колонии, где он мог говорить более открыто.

— Люди боятся песен в своих автомобилях, если они могут быть восприняты как протестные, — говорит Тамаз. — Я понимал, что в колонии я был более свободен в плане речи и действий, потому что мне уже нечего было терять. На воле же люди сразу удаляют переписки, как только ты с ними связываешься, это выглядит очень страшно. Паранойя не покидала и меня самого, даже когда я уже переехал через границу.

Тамаз отмечает, что российское влияние стало гораздо более ощутимым в повседневной жизни беларусов. Магазины заполнились некачественной российской продукцией, а информационное пространство — их повесткой.

— Экономические санкции влияют на общество, заставляя людей покупать дешевую российскую продукцию, — уверен Тамаз. — Магазины засеяны российскими товарами, и люди вынуждены в этом жить. Режим делает, что ему угодно, несмотря на сотни пакетов санкций, а дилеры все равно присутствуют на рынке. Общество попало в вакуум, и я не вижу в этом положении быстрого выхода.

Сейчас Тамаз не хочет просто «откреститься» от беларуской повестки и жить своей жизнью. Он чувствует ответственность перед теми, кто всё еще остается в тюрьмах, и хочет помогать людям уезжать из страны.

— Я хочу помогать тем, кто хочет мигрировать, особенно молодежи, у которой нет возможности уехать самостоятельно, — говорит он. — Нам нужно показывать тем восьми миллионам, которые остались в Беларуси, что нам не всё равно на них. Важно помогать людям вырываться из тех реалий, предоставлять им образование и рабочие места здесь, за границей. Не у всех есть даже финансовая возможность уехать, и мы должны стать для них опорой.

Тамаз отмечает: важно не дать агентам КГБ и активистам колоний пользоваться благами демократического общества:

— Общество должно разбираться в нюансах: кто как сидел и кто как влиял на ситуацию внутри колоний. Нельзя давать убежище и донаты тем, кто вчера сотрудничал с КГБ, а сегодня говорит, что осознал ошибки. Мы не должны забывать, что делали эти люди, точно так же, как не забываем преступления самого режима.

В конце нашего разговора Тамаз вновь возвращается к теме дома, по которому он не перестанет тосковать. Жизнь в Литве или Польше для него — лишь временное изгнание, а не новая родина. Он верит, что ситуация изменится, и он сможет пройтись по улицам Минска без страха быть узнанным «тихарями».

— Я благодарен за помощь Литве и Польше, но мы здесь чужие, у нас есть своя отличная страна, — уверен Тамаз. — Я буду всегда хотеть вернуться домой и тосковать по Беларуси, это чувство никуда не денется. Мы должны продолжать что-то делать, используя все рычаги, чтобы помочь тем, кто еще за решеткой. Только так мы сможем добиться справедливости и когда-нибудь действительно вернуться домой.